Крестьянин с Дуная

Крестьянин с Дуная

 

Нельзя людей по внешности судить,
Совет хороший, хоть не новый;
Пример Мышонка может послужить
Теперь моим речам основой.
Для подтверждения того ж могу я взять
Сократа-добряка, Эзопа и с Дуная
Простого Мужика. Тех двух должны вы знать.
А третьего, изображая,
Аврелий Марк так описал:
С густою бородой, с густыми волосами,
Медведя он напоминал;
С глазами вкось под хмурыми бровями,
С отвислыми и толстыми губами,
Одет он в козью шкуру был,
Имел суровый вид и дикий,
Но у себя на родине он слыл
За умницу. И в Рим великий
С Дуная послан был в сенат
От городов как депутат.
В то время не было на свете уголка,
Куда бы жадный Рим не выслал легионы
И где б его железная рука
Не диктовала бы законы.
И вот что произнес, от гнева весь пылая,
В Сенате депутат с Дуная:
"Сенат и римляне! взываю я к богам:
Пусть мне пошлют они свое благословенье,
Пусть в сердце вложат вдохновенье,
И силу придадут моим словам.
Бессмертные, они судьбами правят
И - горе тем, кого они оставят!
Мы за свои грехи подверглися напасти
И стонем все под игом римской власти.
Не доблестям обязан гордый Рим
Своим величием и славой:
Победный меч его кровавый
Бессмертными руководим;
То боги, за грехи карая, шлют нам беды,
Даруя римлянам победы.
Но бойтесь, римляне, возмездья час пробьет!
Смягчим сердца богов мы стоном и слезами,
И Небо сжалится над нами:
На нашу сторону победа перейдет.
Ужасен будет гнев богов,
И станут римляне рабами у рабов.
Чем лучше вы других, чтоб властвовать над нами?
Что право вам дает, чтоб миром управлять,
Чтоб ужасом войны все земли наполнять,
Свободных делая рабами?..
Мы жили в тишине, тревог и бед не зная;
В трудах спокойно жизнь текла,
Как волны светлые Дуная.
Но ваша жадность нас нашла!
Чему, когда вы покорили
Германцев, их вы научили?
Они храбры, ловки, сильны.
Ах, если бы у них была и жадность ваша,
Они бы всем владеть должны,
Была иной бы участь наша!..
В них нет жестокости, с которой власть свою
Над нами претор проявляет;
Нет жадности, с какой страну
Он грабежами истощает.
О Рим! вся роскошь ваших алтарей
Богам бессмертным оскорбленье.
Кругом лишь ужасы, мученья,
Проклятья, стоны, звон цепей.
В сердцах у римлян нет пощады!
И от богов не будет им награды!
Сенат и римляне! я вас пришел молить:
Возьмите прочь от нас людей, что вы прислали!
Их жадность мы не можем утолить,
Что можно взять, они от нас все взяли,
И больше требуют. Мы все истомлены,
Бросаем города, в горах спасенья ищем;
Как дикие живем, без крова и без пищи;
Дрожим за жизнь свою, за честь своей жены.
Возьмите их от нас! в минуту нетерпенья
Над ними грянет гром отмщенья...
Пороки и разврат они несут с собой,
Ленивы, скупы и лукавы.
Что будет с бедною моей страной,
Когда привьются в ней их нравы?!.
Придя к вам в Рим, я только увидал,
Как жадности и лжи у вас здесь много:
Коль мало ты судье здесь в приношенье дал,
Так к правде для тебя потеряна дорога.
Сенат и римляне! я знаю, речь моя
Вам не покажется по нраву...
Я кончил. И готов к тяжелой смерти я:
Ее я заслужил по праву!"
И он склонился ниц, готовый смерть принять.
Но в изумленьи все от резких слов правдивых,
И отклик он нашел средь судей справедливых:
Его велят поднять,
В награду делают патрицием, сменяют
Негодных преторов и, в посрамленье им,
Речь записать постановляют
Как образец ораторам другим.
Но речь лишь образцом осталась:
В сенате более такой не раздавалось.

 

Перевод А. Зарина

Le Paysan de Danube 

 

Il ne faut point juger des gens sur l'apparence.
Le conseil en est bon ; mais il n'est pas nouveau.
Jadis l'erreur du Souriceau
Me servit à prouver le discours que j'avance.
J'ai, pour le fonder à présent,
Le bon Socrate, Esope, et certain Paysan
Des rives du Danube, homme dont Marc-Aurèle
Nous fait un portrait fort fidèle.
On connaît les premiers : quant à l'autre, voici
Le personnage en raccourci.
Son menton nourrissait une barbe touffue,
Toute sa personne velue
Représentait un Ours, mais un Ours mal léché.
Sous un sourcil épais il avait l'oeil caché,
Le regard de travers, nez tortu, grosse lèvre,
Portait sayon de poil de chèvre,
Et ceinture de joncs marins.
Cet homme ainsi bâti fut député des Villes
Que lave le Danube : il n'était point d'asiles
Où l'avarice des Romains
Ne pénétrât alors, et ne portât les mains.
Le député vint donc, et fit cette harangue :
Romains, et vous, Sénat, assis pour m'écouter,
Je supplie avant tout les Dieux de m'assister :
Veuillent les Immortels, conducteurs de ma langue,
Que je ne dise rien qui doive être repris.
Sans leur aide, il ne peut entrer dans les esprits
Que tout mal et toute injustice :
Faute d'y recourir, on viole leurs lois.
Témoin nous, que punit la Romaine avarice :
Rome est par nos forfaits, plus que par ses exploits,
L'instrument de notre supplice.
Craignez, Romains, craignez que le Ciel quelque jour
Ne transporte chez vous les pleurs et la misère ;
Et mettant en nos mains par un juste retour
Les armes dont se sert sa vengeance sévère,
Il ne vous fasse en sa colère
Nos esclaves à votre tour.
Et pourquoi sommes-nous les vôtres ? Qu'on me die
En quoi vous valez mieux que cent peuples divers.
Quel droit vous a rendus maîtres de l'Univers ?
Pourquoi venir troubler une innocente vie ?
Nous cultivions en paix d'heureux champs, et nos mains
Etaient propres aux Arts ainsi qu'au labourage :
Qu'avez-vous appris aux Germains ?
Ils ont l'adresse et le courage ;
S'ils avaient eu l'avidité,
Comme vous, et la violence,
Peut-être en votre place ils auraient la puissance,
Et sauraient en user sans inhumanité.
Celle que vos Préteurs ont sur nous exercée
N'entre qu'à peine en la pensée.
La majesté de vos Autels
Elle-même en est offensée ;
Car sachez que les immortels
Ont les regards sur nous. Grâces à vos exemples,
Ils n'ont devant les yeux que des objets d'horreur,
De mépris d'eux, et de leurs Temples,
D'avarice qui va jusques à la fureur.
Rien ne suffit aux gens qui nous viennent de Rome ;
La terre, et le travail de l'homme
Font pour les assouvir des efforts superflus.
Retirez-les : on ne veut plus
Cultiver pour eux les campagnes ;
Nous quittons les cités, nous fuyons aux montagnes ;
Nous laissons nos chères compagnes ;
Nous ne conversons plus qu'avec des Ours affreux,
Découragés de mettre au jour des malheureux,
Et de peupler pour Rome un pays qu'elle opprime.
Quant à nos enfants déjà nés,
Nous souhaitons de voir leurs jours bientôt bornés :
Vos préteurs au malheur nous font joindre le crime.
Retirez-les : ils ne nous apprendront
Que la mollesse et que le vice ;
Les Germains comme eux deviendront
Gens de rapine et d'avarice.
C'est tout ce que j'ai vu dans Rome à mon abord :
N'a-t-on point de présent à faire ?
Point de pourpre à donner ? C'est en vain qu'on espère
Quelque refuge aux lois : encor leur ministère
A-t-il mille longueurs. Ce discours, un peu fort
Doit commencer à vous déplaire.
Je finis. Punissez de mort
Une plainte un peu trop sincère.
A ces mots, il se couche et chacun étonné
Admire le grand coeur, le bon sens, l'éloquence,
Du sauvage ainsi prosterné.
On le créa Patrice ; et ce fut la vengeance
Qu'on crut qu'un tel discours méritait. On choisit
D'autres préteurs, et par écrit
Le Sénat demanda ce qu'avait dit cet homme,
Pour servir de modèle aux parleurs à venir.
On ne sut pas longtemps à Rome
Cette éloquence entretenir.
The Peasant of the Danube 

 

To judge no man by outside view,
Is good advice, though not quite new.
Some time ago a mouse's fright
On this moral shed some light.
I have for proof at present,
With, Aesop and good Socrates,
Of Danube's banks a certain peasant,
Whose portrait drawn to life, one sees,
By Marc Aurelius, if you please.
The first are well known, far and near:
I briefly sketch the other here.
The crop on his fertile chin
Was anything but soft or thin;
Indeed, his person, clothed in hair,
Might personate an unlicked bear.
Beneath his matted brow there lay
An eye that squinted every way;
A crooked nose and monstrous lips he bore,
And goat skin round his trunk he wore,
With bulrush belt. And such a man as this is
Was delegate from towns the Danube kisses,
When not a nook on earth there lingered
By Roman avarice not fingered.
Before the senate thus he spoke:
"Romans and senators who hear,
I, first of all, the gods invoke,
The powers whom mortals justly fear,
That from my tongue there may not fall
A word which I may need recall.
Without their aid there enters nothing
To human hearts of good or just:
Whoever leaves the same unsought,
Is prone to violate his trust;
The prey of Roman avarice,
Ourselves are witnesses of this.
Rome, by our crimes, our scourge has grown,
More than by valour of her own.
Romans, beware lest Heaven, some day,
Exact for all our groans the pay,
And, arming us, by just reverse,
To do its vengeance, stern, but meet,
Shall pour on you the vassal's curse,
And place your necks beneath our feet!
And why not? For are you better
Than hundreds of the tribes diverse
Who clank the galling Roman fetter?
What right gives you the universe?
Why come and mar our quiet life?
We tilled our acres free from strife;
In arts our hands were skilled to toil,
As well as over the generous soil.
What have you taught the Germans brave?
Apt scholars, had but they
Your appetite for sway,
They might, instead of you, enslave,
Without your inhumanity.
That which your praetors perpetrate
On us, as subjects of your state,
My powers would fail me to relate.
Profaned their altars and their rites,
The pity of your gods our lot excites.
Thanks to your representatives,
In you they see but shameless thieves,
Who plunder gods as well as men.
By sateless avarice insane,
The men that rule our land from this
Are like the bottomless abyss.
To satisfy their lust of gain,
Both man and nature toil in vain.
Recall them; for indeed we will
Our fields for such no longer till.
From all our towns and plains we fly
For refuge to our mountains high.
We quit our homes and tender wives,
To lead with savage beasts our lives
No more to welcome into day
A progeny for Rome a prey.
And as to those already born
Poor helpless babes forlorn!
We wish them short career in time:
Your praetors force us to the crime.
Are they our teachers? Call them home,
They teach but luxury and vice,
Lest Germans should their likes become,
In fell remorseless avarice.
Have we a remedy at Rome?
I'll tell you here how matters go.
Has one no present to bestow,
No purple for a judge or so,
The laws for him are deaf and dumb;
Their minister has aye in store
A thousand hindrances or more.
I'm sensible that truths like these
Are not the things to please.
I have done. Let death avenge you here
Of my complaint, a little too sincere."
He said no more; but all admired
The thought with which his speech was fired;
The eloquence and heart of oak
With which the prostrate savage spoke.
Indeed, so much were all delighted,
As due revenge, the man was knighted.
The praetors were at once displaced,
And better men the office graced.
The senate, also, by decree,
Besought a copy of the speech,
Which might to future speakers be
A model for the use of each.
Not long, however, had Rome the sense
To entertain such eloquence.

Реклама

Недавние Посты

Реклама

Комментарии закрыты.