Эзопово объяснение одного завещания

Эзопово объяснение одного завещания

 

Если верить тому, что Эзоп говорил
(Он умнейшим средь граждан считался,
И за мудрость у греков оракулом слыл:
Всяк с советом к нему обращался),
Вот одна из историй. Ее кто прочтет,
Занимательной, верно, найдет.

Один богач имел трех взрослых дочерей,
Различных по характерам. Кокеткой
Одна взросла в семье своей,
Другая - пьяницей, а третья - домоседкой,
Скупой, расчетливой. Отец,
О смертном часе помышляя,
Законам следуя, как истинный делец,
Духовную составил, оставляя
Имущество свое трем дочерям
По равным трем частям;
Жене ж своей лишь то, что каждая даст дочь,
Когда своим добром владеть не будет мочь.
Вот умер он. Все тотчас поспешили
Узнать, кого и чем он наделил.
Когда же завещанье вскрыли,
Неясный смысл его невольно всех смутил.
Что матери возможно дать,
Когда своим добром не будешь обладать?
Что в завещании хотел сказать отец?
Напрасно думали и мудрый, и глупец.
Вот судьи собрались, устроили совет
И головы свои ломали;
Но как слова ни толковали,
Все в завещанье смысла нет.
И, выбившись из сил,
Совет решил:
Пусть дочери добро все поровну поделят,
Кому что нравится; а матери своей
Пусть каждая из дочерей
Назначит пенсию иль часть добра отделит.
Согласно этому решенью,
Устроили раздел при помощи судей,
И каждая сестра по своему влеченью
Взяла одну из трех частей:
Кокетка дом взяла со всею обстановкой,
С конюшнею роскошных рысаков;
Чтоб ежедневно тешиться обновкой,
Взяла портних, уборщиц, евнухов,
Все драгоценные убранства.
А пьяница, для кутежей и пьянства,
Все принадлежности пиров:
Буфеты, погреба с вином сортов различных,
Для кухни и стола прислужников-рабов,
Служить пирующим привычных.
А третьей, что была жадна и бережлива,
Досталися рабы, домашний разный скот,
Сады и лес, луга и нивы,
Весь, словом, сельский обиход.
По нраву каждая свою достала долю,
Исполнивши отцом завещанную волю.
В Афинах граждане все жарко восхваляли
Оценку и дележ; и мудрый, и дурак
О завещанье толковали,
Хваля ареопаг.
Один Эзоп, с насмешкою лукавой,
Раздел премудрый находил
Лишенным даже мысли здравой
И говорил:
"Когда б покойник ухитрился
Ожить внезапно, как бы он
Решенью судей изумился
И попрекнул бы ваш закон!
Вы справедливостью гордитесь,
А завещанья не смогли
Понять, и даже не стыдитесь,
Что бедную вдову на голод обрекли!"
И после этого внушенья,
Он снова произвел раздел именья.
И, как покойник завещал,
Его согласно воли,
Добро он разделил на равные три доли;
Но дочерям те доли дал
Их склонностям вразрез. Кокетке
Он дал посуду, вина, мед;
Безделки - домоседке,
А пьянице - весь сельский обиход.
Так доли их не стали уж "своими",
И поделиться ими
Они охотно с матерью могли.
Когда ж в замужество пошли,
То ни одна из них не пожалела
Все матери отдать...
Сумел один Эзоп лишь разгадать
В чем было дело.
Дивились граждане, что ум его светлей,
Чем несколько умов разумников судей.

 

Перевод А. Зарина

Testament expliqué par Esope

 

Si ce qu'on dit d'Esope est vrai,
C'était l'Oracle de la Grèce :
Lui seul avait plus de sagesse
Que tout l'Aréopage. En voici pour essai
Une histoire des plus gentilles,
Et qui pourra plaire au Lecteur.

 

Un certain homme avait trois filles,
Toutes trois de contraire humeur :
Une buveuse, une coquette,
La troisième avare parfaite.
Cet homme, par son Testament,
Selon les Lois municipales,
Leur laissa tout son bien par portions égales,
En donnant à leur Mère tant,
Payable quand chacune d'elles
Ne posséderait plus sa contingente part.
Le Père mort, les trois femelles
Courent au Testament sans attendre plus tard.
On le lit ; on tâche d'entendre
La volonté du Testateur ;
Mais en vain : car comment comprendre
Qu'aussitôt que chacune soeur
Ne possédera plus sa part héréditaire,
Il lui faudra payer sa Mère ?
Ce n'est pas un fort bon moyen
Pour payer, que d'être sans bien.
Que voulait donc dire le Père ?
L'affaire est consultée, et tous les Avocats,
Après avoir tourné le cas
En cent et cent mille manières,
Y jettent leur bonnet, se confessent vaincus,
Et conseillent aux héritières
De partager le bien sans songer au surplus.
Quant à la somme de la veuve,
Voici, leur dirent-ils, ce que le conseil treuve :
Il faut que chaque soeur se charge par traité
Du tiers, payable à volonté,
Si mieux n'aime la Mère en créer une rente,
Dès le décès du mort courante.
La chose ainsi réglée, on composa trois lots :
En l'un, les maisons de bouteille,
Les buffets dressés sous la treille,
La vaisselle d'argent, les cuvettes, les brocs,
Les magasins de malvoisie,
Les esclaves de bouche, et, pour dire en deux mots,
L'attirail de la goinfrerie ;
Dans un autre celui de la coquetterie :
La maison de la Ville et les meubles exquis,
Les Eunuques et les Coiffeuses,
Et les Brodeuses,
Les joyaux, les robes de prix ;
Dans le troisième lot, les fermes, le ménage,
Les troupeaux et le pâturage,
Valets et bêtes de labeur.
Ces lots faits, on jugea que le sort pourrait faire
Que peut-être pas une soeur
N'aurait ce qui lui pourrait plaire.
Ainsi chacune prit son inclination ;
Le tout à l'estimation.
Ce fut dans la ville d'Athènes
Que cette rencontre arriva.
Petits et grands, tout approuva
Le partage et le choix. Esope seul trouva
Qu'après bien du temps et des peines
Les gens avaient pris justement
Le contre-pied du Testament.
Si le défunt vivait, disait-il, que l'Attique
Aurait de reproches de lui !
Comment ! ce peuple qui se pique
D'être le plus subtil des peuples d'aujourd'hui
A si mal entendu la volonté suprême
D'un testateur ! Ayant ainsi parlé,
Il fait le partage lui-même,
Et donne à chaque soeur un lot contre son gré,
Rien qui pût être convenable,
Partant rien aux soeurs d'agréable :
A la Coquette, l'attirail
Qui suit les personnes buveuses ;
La Biberonne eut le bétail ;
La Ménagère eut les coiffeuses.
Tel fut l'avis du Phrygien,
Alléguant qu'il n'était moyen
Plus sûr pour obliger ces filles
A se défaire de leur bien,
Qu'elles se marieraient dans les bonnes familles,
Quand on leur verrait de l'argent ;
Paieraient leur Mère tout comptant ;
Ne posséderaient plus les effets de leur Père,
Ce que disait le Testament.
Le peuple s'étonna comme il se pouvait faire
Qu'un homme seul eût plus de sens
Qu'une multitude de gens.
The Will Explained By Aesop

 

If what old story says of Aesop's true,
The oracle of Greece he was,
And more than Areopagus he knew,
With all its wisdom in the laws.
The following tale gives but a sample
Of what has made his fame so ample.
Three daughters shared a father's purse,
Of habits totally diverse.
The first, bewitched with drinks delicious;
The next, coquettish and capricious;
The third, supremely avaricious.
The sire, expectant of his fate,
Bequeathed his whole estate,
In equal shares, to them,
And to their mother just the same,
To her then payable, and not before,
Each daughter should possess her part no more.
The father died. The females three
Were much in haste the will to see.
They read, and read, but still
Saw not the willer's will.
For could it well be understood
That each of this sweet sisterhood,
When she possessed her part no more,
Should to her mother pay it over?
It was surely not so easy saying
How lack of means would help the paying.
What meant their honoured father, then?
The affair was brought to legal men,
Who, after turning over the case
Some hundred thousand different ways,
Threw down the learned bonnet,
Unable to decide on it;
And then advised the heirs,
Without more thought, to adjust affairs.
As to the widow's share, the counsel say,
"We hold it just the daughters each should pay
One third to her on demand,
Should she not choose to have it stand
Commuted as a life annuity,
Paid from her husband's death, with due congruity."
The thing thus ordered, the estate
Is duly cut in portions three.
And in the first they all agree
To put the feasting lodges, plate,
Luxurious cooling mugs,
Enormous liquor jugs,
Rich cupboards, built beneath the trellised vine,
The stores of ancient, sweet Malvoisian wine,
The slaves to serve it at a sign;
In short, whatever, in a great house,
There is of feasting apparatus.
The second part is made
Of what might help the jilting trade
The city house and furniture,
Exquisite and genteel, be sure,
The eunuchs, milliners, and laces,
The jewels, shawls, and costly dresses.
The third is made of household stuff,
More vulgar, rude, and rough
Farms, fences, flocks, and fodder,
And men and beasts to turn the sod over.
This done, since it was thought
To give the parts by lot
Might suit, or it might not,
Each paid her share of fees dear,
And took the part that pleased her.
It was in great Athens town,
Such judgment gave the gown.
And there the public voice
Applauded both the judgment and the choice.
But Aesop well was satisfied
The learned men had set aside,
In judging thus the testament,
The very gist of its intent.
"The dead," Said he, "could he but know of it,
Would heap reproaches on such Attic wit.
What! men who proudly take their place
As sages of the human race,
Lack they the simple skill
To settle such a will?"
This said, he undertook himself
The task of portioning the pelf;
And straightway gave each maid the part
The least according to her heart
The prim coquette, the drinking stuff,
The drinker, then, the farms and cattle;
And on the miser, rude and rough,
The robes and lace did Aesop settle;
For thus, he said, "an early date
Would see the sisters alienate
Their several shares of the estate.
No motive now in maidenhood to tarry,
They all would seek, post haste, to marry;
And, having each a splendid bait,
Each soon would find a well-bred mate;
And, leaving thus their father's goods intact,
Would to their mother pay them all, in fact,"
Which of the testament
Was plainly the intent.
The people, who had thought a slave an ass,
Much wondered how it came to pass
That one alone should have more sense
Than all their men of most pretence.

Реклама

Недавние Посты

Реклама

Комментарии закрыты.